Пантелеевы
рекомендуют читать
Присоединяйтесь!

Ложится мгла на старые ступени. Отзыв на книгу Александра Чудакова

Ложится мгла на старые ступени. Отзыв на книгу Александра Чудакова

«Роман, пожалуй, единственный честный жанр, где автор говорит до конца то,

что может сказать» Из записок Александра Чудакова.

 «Валансьен, кроше, торшон,- чуть слышно, закрыв глаза,

шепотом повторяла бабка, - рококо, сутажет, камбре…»

Книга Александра Чудакова – про Россию XX века через воспоминания, осмысления мальчика, юноши и уже взрослого Антона Стремоухова. Его видение этого мира, жизни и систем ценностей родных, его интерпретаций и "переваренных" отражений. Автор допускает нас только до "запомненного", отложившегося яркими маркерами в памяти Антона реального соприкосновения. И потому не складывается впечатление "придуманности", - перед нами автобиографическая история.

«Ложится мгла на старые ступени» - роман-идиллия -  ностальгия по доиндустриальной, русско-интеллигентски-патриархальной эпохе, - осколок дворянского в XX веке. Сюжет, как таковой, отсутствует. Весь текст собран из «калейдоскопа, настриженного из кусков бытия».

Основное место историй романа – некий городок Чебачинск на границе Казахстана и Сибири, который кто-то «наверху» ошибочно посчитал подходящим местом для того, чтобы ссылать заключенных. Для нашего героя – это «оазис, Афины, с учителями-ссыльными и жителями ссыльными». В прошлом как раз в таких «Чебачинсках» можно было получить выдающееся образование в простой провинциальной школе, где деревенским мальчишкам и девчонкам преподавала столичная университетская профессура.

Роман о стране, о людях, которые «не уехали», остались, понимая наивысший смысл нашего пребывания здесь -  жить, несмотря ни на что, жить и «держать марку», быть в этой «одичавшей» стране «и в горе, и в нищете, и в болести».  

Ключевые истории – про родственников: деда – преподававшего еще при Николае II, бабу – выпускницу института благородных девиц, мать, отца, успевшего убежать от ареста и бывшего единственным не ссыльным историком в округе, и потому имевшего право преподавать общественно политические дисциплины.  Сюжеты – воспоминания о самых близких - при чтении которых, обостряется собственное чувство потери любви к родным за суетностью ежедневного бытия.

Дед в книге всемогущ. Вся семья, да и не только семья, все люди книги существуют только в ореоле дедовского влияния: реального или философского. Все переосмысляется через его, щедро развешиваемые или только предполагаемые оценки. Этакое узаконивание роли деда, как основоположника персональной вселенной. Дед был тем, «кого он помнит с тех пор, как помнит себя, у кого он, слушая его рассказы, часами сидел на коленях, кто учил читать, копать, пилить, видеть растение, облако, слышать птицу и слово.»

В результате обучения деда случались казусы, понятно, что особенное их сосредоточенье было на уроках истории. Например, при рассказе о жизни древних славян, главный герой бодро отчитался, что «Славяне были нетребовательны в пище – они довольствовались мясом, хлебом, медом и молоком». Дети в классе, которые питались в основном картошкой и жили впроголодь – покатились от хохота. А все потому, что дед учил истории по учебнику Иловайского Дмитрия Ивановича (1832-1920), выдержавшему более 150 переизданий, и по которому учились российские гимназисты до революции. Конечно, сведения из этого учебника абсолютно не соответствовали идеологии нового политического момента.

Или другие переработки дедового мировоззрения в детской голове - «Деревня выступала за большевиков. Туда приезжали инвалиды-пропагандисты.» Почему инвалиды, точно парень не знал, но часто слышал что-то наподобие «имение Жулкевских стояло нетронутым, но тут появились два инвалида-агитатора, и усадьбу сначала разграбили, а потом и вообще сожгли.»

Дед пригвождает своими высказываниями всю новую ценностную структуру… «Неравенство не возникло, оно существовало изначально. Равны все только перед Богом. Меж собою все были различны всегда. И если ты ленив и глуп, ты беден.»

И гулкие в душе предсмертные слова деда «Они отобрали сад, дом, отца, братьев. Бога они отнять не смогли, потому что царство Божие внутри нас. Но они отняли Россию. И в мои последние дни нет у меня к ним христианского чувства. Неизбывный грех. Не могу в душе моей найти им прощения.»

***

Чудесны беседы бабушки, закончившей институт благородных девиц на темы светского этикета с внучками:

«-Может ли девушка приехать с родителями на званый обед? Только тогда, если у хозяйки или выполняющей эту роль сестры или другой родственницы амфитриона есть дочери.»

«-Может ли девушка снимать перчатку? Может и должна, с правой руки, в церкви. С левой – никогда, она будет смешна!».

Или про карточки, которые оставляли, если не заставали хозяев дома. Их полагалось загибать в определенную сторону, в зависимости от цели визита. Когда перед войной пришла мода сгиб слегка надрывать, бабушка возмущалась, что это «дэкадэнтство».

Или незыблемые правила подачи вин, которые все время всем повторялись, хотя реализации оных никто ввиду сложного советского жития не видел. Так, рассказывалось, что у некого вице-губернатора к устрицам подавали шабли, что было «Страшная ошибка!». - Устрицы запивают только в меру охлажденным шампанским. Причем акцент делался и на «в меру», потому как сейчас (непонятно лишь, где это сейчас было) почему-то думают, что оно должно быть ледяным. «Это вторая страшная ошибка!»

Вся книга – «бескорыстное описание простых событий и действий», как, например, история с обязательным общим собранием.

В правление пришли письма и колхозников уже поздно вечером согнали в барак на собрание. Председатель прочитал первое письмо, где сообщалось о смерти Надежды Константиновны Крупской, верного ленинца-большевика, жены и друга. Сразу же начали выступать главные «выступаторы», сообщая всем четко и ясно, какой несомненной ленинкой, женой и другом была жена Владимира Ильича. Однако, после выступлений возникло некоторое затруднение с резолюцией собрания. Но, слава богу, справились. В протокол записали: «Смерть Крупской считать удовлетворительной».

Или воспоминания о далеком детстве с таким знакомым многим бывшим пионерам чувством сомнения, которое многие из нас испытывали, когда читали или слушали рассказы о пионерах-героях во время войны. Сомнения, что никого не выдадим, если, как в книге – пионеру Смирнову, будут отпиливать ножовкой правую руку. Сомневаться и страшно по этому поводу мучиться. Так же, и в книге, вполне реалистично воспринимается герой, который на всякий случай учился писать и строгать левой. Вспомним уроки с разбором, могли бы мы поступить и вести себя также, как ребята из «Молодой гвардии» Фадеева, например, или как Зоя Космедемьянская. Помню, меня вопрос мучал сильно, потому как уверенности в себе в этом вопросе не было. 

Или, как учили наизусть. «Почему учение Маркса всесильно? Потому что оно верно.» И точка. Не надо больше вопросов, что есть истина, и зачем все это.

Или байки про вечерние обсуждения - «Поскольку было ясно, что рано или поздно все должны попасть в лагерь или ссылку, живо обсуждался вопрос, кто как это перенесет».

Про что еще книга?

Про историческое бытие человека - жизнь во всем ее охвате, а не выхолощенную науку о истории царствований, формаций, революций, философских учений или истории материальной культуры. Про повседневную жизнь человека – пребывание в потоке всех этих течений одновременно.

Про жизнь, когда жизнеобеспечение отнимает все душевные силы.

Про периферию жизни, географически удаленную и потому сохранившую семейные чтения вслух, лоскутные одеяла, альбомы, обеды под липами.

Про обесценивание жизни. Когда вокруг стремительно сменяются кризисы и катастрофы, ценность каждой отдельной жизни в памяти девальвируется.

***

По мере отдаления, необычность прошлого только растет, и книга глушит тоску по «твердоостойчивой вещи прошлого». Второе чтение выдерживают немногие книги. Эта – выдержит.

Рекомендую. Ольга

P.S. 1.  Александр Павлович Чудаков скончался в 2005 году. Он известен, прежде всего, как исследователь литературного творчества Чехова, издатель и критик.

Читать эту книгу можно перекатывая слова языком по небу. Смаковать предложения, аккуратно разбирая на составляющие. «Я не видел человека, который бы так по уши был погружен в слово. Ты и историю представляешь, как словесный поток»

В 2011 году книга «Ложится мгла на старые ступени» была удостоена премии «Русский Букер» как лучший роман десятилетия.

P.S.2 «Почему мы так похожи? Неужели дело в системе образования, в том, что в огромной стране все учат одно и то же и читают одно и то же? Но мы были похожи уже до того, как нас выучили. Почему пушкинский Лицей стал питомником таких разных растений, столь пышно расцветших? Не потому, что это учреждение было таким уж из ряда вон по системе образования и воспитания. Но потому, что те одиннадцатилетние еще до поступления, уже в семье были индивидуальностями, им было чем перекрестно опыляясь, умственно обогащать другого.»

Только у учителей, ориентированных на «раскрытие индивидуальностей» можно подчерпнуть ответы, например, почему Пушкин шампанское в «Евгении Онегине» называет «вином кометы»?

«Вошел: и пробка в потолок,

Вина кометы  брызнул сок.»

Школьники чаще всего думают, что это просто метафора: брызги шампанского автор сравнивает с хвостом кометы. А Пушкин пишет о конкретном напитке. «Вином кометы» называли шампанское винтажа 1811 года, когда в небе появилась яркая, видимая невооруженным глазом комета. Лето 1811 в Европе выдалось небывало жарким и сменилось очень теплой осенью. Во Франции удалось собрать рекордный урожай винограда, а шампанское из него получилось необычайно искристым и ароматным. Такое вино очень ценилось, и было чрезвычайно популярно. Его отмечали специальным знаком – изображением кометы на нижней стороне пробки. Штемпель с изображением кометы надолго пережил настоящее вино кометы урожая 1811 года и в дальнейшем ставился только по традиции. Но считалось, что шампанское с таким штемпелем должно быть не хуже оригинала – легендарного вина кометы, которое и пил Онегин.

Для коллажа использованы фото Александра Чудакова и обложка книги 2015 года издания.

Также рекомендуем рецензии:

Отлично!
Спасибо за подписку!

Подписка на рецензии